Главная

Голосуем:

Что государство должно делать с маньяками, насильниками, серийными убийцами и педофилами?
 

Новое в Маниакане.ру:

Интересное:

ОТЕЛЛО ПУШКИНСКОГО РАЗЛИВА
sharpen_1.jpgРанним декабрьским утром случайный прохожий обнаружил в овраге на берегу речушки Серебрянка полуобнаженного мертвого мужчину. Причины смерти были очевидны. Голова неизвестного имела вид, словно по ней били кувалдой…
Для сыщиков не составило труда установление личности убийцы – кровавый след тянулся от места страшной находки до стоящего неподалеку одноэтажного деревянного дома. Хозяина дома, Засечкина, сотрудники милиции знали хорошо, так же, как и его сожительницу, известную среди местных выпивох под кличкой Мальвина. Вскоре подозреваемые были задержаны и дали подробное описание случившегося.
Мальвина встретилась с Долговым на привокзальной площади города Пушкина. Тот был уже изрядно навеселе, а для Мальвины такое состояние являлось нормой. Познакомились, разговорились, решили зайти домой к Засечкину – бражку попробовать. Хозяина в квартире не было, но это жаждущих «полноценного отдыха» нисколько не смутило. Выпили по стакану, включили телевизор, стали танцевать… После очередной порции бражки кавалер начал действовать более прямолинейно.
Из показаний Мальвины:
"Я увидела, что Долгов сел на диван и стал раздеваться. Он сказал: «Сейчас по быстрому совершу половой акт и уйду». Я ответила: «По быстрому эти дела только животные делают. Выпить – выпей, а лишку себе не позволяй. Сейчас придет мой сожитель, и нам попадет…».
Как уже догадался читатель, именно в этот момент в дом вошел грозный хозяин. Дальнейшие события, если их излагать литературным языком, выглядели так. Увидев на диване сидящих рядом подругу и незнакомца в трусах, Засечкин почувствовал сильное душевное волнение. За топором, по утверждению обвиняемого, они бросились одновременно. Хозяин однако оказался проворнее.
Версия Засечкина несколько не стыкуется с выводами судебно медицинского эксперта. В акте физико технической экспертизы отмечается, что «потерпевший в момент причинения ему телесных повреждений находился спиной к нападавшему». К тому же, в ту ночь и Мальвина получила травмы руки и головы. Скорее всего, у ревнивого хозяина имелись более веские основания обидится на Мальвину и ее полуобнаженного приятеля. Но, как мне кажется, серьезного значения эти факты теперь уже не имеют. Следствие зафиксировало показания подозреваемых и свидетелей, приобщило к делу необходимые вещественные доказательства, изъятые в доме Засечкина: топор, куртку, похищенную у убитого, его брюки, сапоги, часы, перчатки.
И вдруг история получила непредвиденный оборот.
Всю зиму Засечкин, сидя в ИВС Сергиева Посада, спокойно ждал завершения следствия и передачи дела в суд. Но с наступлением теплых весенних деньков он вдруг стал проявлять необъяснимую тревогу за судьбу своего приусадебного участка. «Скоро для тебя начнутся жаркие денечки, – писал Засечкин родственнице, взявшейся следить за домом непутевого племянника. – Ты собиралась сажать картошку. Я даю добро только на участок за домом. Там и земля получше, и воду таскать ближе. Землю же перед домом трогать категорически запрещаю…».
Далее в письме шли заверения в преданности и любви к Мальвине, которой он хочет передать во владение участок перед домом. Заканчивалось сумбурное послание и вовсе непонятными угрозами. Если родственники не послушаются и отдадут землю в пользование, то он, Засечкин, выгонит их из дома с помощью… милиции. Родня долго не ломала голову над потайным смыслом письма и с наступлением погожих майских деньков вышла на посадку картофеля, совершенно забыв о наставлениях хозяина дома.
Из объяснений свидетеля Казакова: «13 мая я начал вскапывать грядки перед окнами, которые выходят в сторону Ярославского шоссе. На одной из грядок лежали куски утеплителя и лист кровельного железа. Я отодвинул их и продолжал работу. Но лопата почему то не входила глубоко. Когда я копнул еще несколько раз, то из земли показалась человеческая нога».
На следующий день после находки Засечкин сознается в убийстве некоего Бровкина, чей труп и был обнаружен на картофельной грядке. А чуть позже он сообщает еще и об убийстве Савченко. Его тело 15 мая отрыли на том же участке в парнике. Копали и дальше, но, к счастью, «урожая» больше не было. Правда, Засечкин говорил и о других, якобы совершенных им убийствах. Но, учитывая непоследовательность и противоречивость показаний, а также отсутствие подтверждающих фактов, следователь по особо важным делам прокуратуры Московской области Михаил Белотуров эту линию «признаний» разрабатывать не стал.
Мотивы убийств и способы совершения ничем друг от друга не отличались. В обоих случаях ту же роль играли Мальвина и топор хозяина. Бровкин, как пояснил подозреваемый, уже давно находился с Мальвиной в близких отношениях. Они даже жили некоторое время втроем в доме Засечкина. И вот, после очередной пьянки и выяснения отношений, ревнивец взялся за топор и жахнул им Бровкина по голове.
Это было первое убийство Засечкина. Вероятно, поэтому, свою жертву он бил не обухом, а острой стороной топора, о чем наверняка позже сожалел. Пришлось сжигать шторы, на которые попали брызги крови, стирать вещи, возиться с тряпками, вытирая пол. За этим занятием его случайно застали знакомые, пришедшие по хозяйственным нуждам:
– Что это, откуда столько крови?
– Собаку зарезали, – не моргнув глазом, заявил убийца.
Ночью он вытащил «собаку» во двор и спешно закопал в землю.
Участь второй жертвы, Савченко, была предрешена, когда, поддавшись чарам Мальвины, он согласился зайти к ней «на огонек». Засечкин застал их на диване.
Из показании Засечкина: «В доме было темно и тихо. Я включил свет на кухне и вошел в большую комнату – на диване спали Татьяна и Петр Савченко. Последний проснулся, ударил меня кулаком. Я выскочил на кухню, схватил топор и стукнул обухом Петра в лоб. Затем принес мешок, завязал его на шее убитого, вытащил труп в парник и зарыл».
Как спалось им в доме, под окнами которого было закопано два зарубленных человека?
Справедливости ради отмечу – Мальвина всплакнула по Бровкину. Даже в настенном календаре обвела числа, когда отмечать по безвременно ушедшему девять и сорок дней.
Не знаю, разделял ли настроения своей подруги хозяин. Сведениями на этот счет следствие не располагает. Зато хорошо известно, что каждый из потерпевших человеком был, в сущности, неплохим. Савченко положительно характеризовался на работе, а Бровкина, хоть он и не работал с 1988 года, в городе уважали – спокойный, рассудительный. Если же лишку позволяет, так это дело обычное…
А Мальвина? Чем она знаменита среди пушкинцев? «Блуждающий форвард», как иронически заметил один из сотрудников уголовного розыска. С восемнадцати лет нигде толком не работала. С мужем прожила, да и то в далекой юности, два три года, развелась из за пьянства, лишена материнских прав на сына.
Однако и ее ни в чем особо упрекнуть нельзя. Так, никчемная просто баба. Родственники, правда, отмечали участливое отношение Мальвины к матери – всегда присылала поздравительные открытки по праздникам, интересовалась здоровьем.
Ну, решит читатель, уж Засечкин то наверняка – злодей из злодеев. Уж он то обладал всеми вообразимыми отрицательными качествами. В материалах уголовного дела вполне достаточно документов, позволяющих составить представление о личности убийцы: тридцать восемь лет, среднее образование, ранее не судимый, разведен, имеет на иждивении сына пятнадцати лет. И по месту жительства характеризовался положительно.
Не менее прекрасную характеристику с его последнего места работы дала Засечкину заведующая магазином N 45 пушкинского торга: исполнительный, обязательный, от работы не бегает. Отмечает внимательный завмаг и такую деталь: она ни разу Засечкина с топором в руках не видела (в этом ударнице торгового фронта можно только позавидовать).
Итак, обвиняемые, хоть положительными их не назовешь, вполне спокойные, не судимые и не связанные с уголовной средой люди. Обычные выпивохи, каких вокруг, в каждом доме, поселке, городе десятки и сотни. В быту – тихие, даже симпатичные, контактные. Они не похожи на отпетых злодеев, для которых убийство стало ремеслом. Откуда же столько крови? Чем объяснить такое зверство и цинизм? Попробуем так. Общаясь с себе подобными, эти люди просто и легко отнимают чужую жизнь, потому что к своей собственной относятся с пренебрежением и безразличием. Опустившиеся, спившиеся, живущие от глотка до глотка… Есть выпивка – хорошо, нет – надо искать: душа горит. А люди вокруг – не более, чем бутафория, театральный реквизит. Можно ли, имея такую философию, считать окружающих одушевленными, страдающими и думающими субъектами? Вряд ли. Перевернутый мир, звериный быт… Впрочем справедливы ли мы к четвероногим?
К характеристике «роковой» женщины Мальвины. Ее восемнадцатилетний сын, которому она ничего, кроме страданий и унижений, не принесла, проявлял истинное благородство и человечность. В своих показаниях в качестве свидетеля он заявил: «Мне мама – чужой человек, воспитанием она не занималась. Ничего сообщить о ней не могу, мы не жили вместе. Я к ней никак не отношусь, потому что я ее не знаю».
А «пушкинский Отелло», ревность которого стоила жизни трем тихим собутыльникам его подруги? Что он думал о случившемся? Раскаивался? Просил покаяния? Ничего подобного. Он изворачивался, пытался запутать следствие, отрицал или пытался отрицать очевидные вещи, хитрил. Своим сокамерникам впоследствии он похвалялся: перед ними, дескать, новый Чикатило.
После общения с ним, по признанию знакомого сыщика, голову ломило, как после плохого вина. Тем не менее, даме сердца Засечкин посылал из ИВС покаянные письма, просил прощения за все плохое, упрекал «следака» в излишней скрупулезности изучения его «подвигов». Хлопотал «Отелло» напрасно. Мальвина из под стражи была освобождена и, как поговаривают в Пушкино, «башмаков не износив», утешилась (или забылась) с очередным собутыльником. Не трудно догадаться, что ждать воздыхателя, получившего по приговору суда пятнадцать лет колонии строгого режима, легкомысленная дама не собиралась.
Когда то зажигательные монологи героев пьесы Горького «На дне» заставляли трепетать сердца чувствительных современников. Таким уж увидел великий писатель «дно»! Думаю, его нынешнее хождение в народ закончилось бы не столь триумфально. И «дно» уже не то, и народ изменился…